Литературная ролевая игра Лилии и дрозды - последние годы правления Генриха III Валуа
 
ФорумФорум  ПоискПоиск  РегистрацияРегистрация  ВходВход  



Господа,
данный форум на сегодняшний день находится в "спящем" режиме.
Желающих принять участие в литературной ролевой игре
приглашаем на ресурс Game of Thrones.
С уважением, Gall.




Поделиться | 
 

 Луиза Шарли–Лабе

Предыдущая тема Следующая тема Перейти вниз 
АвторСообщение
Gall
admin
avatar


СообщениеТема: Луиза Шарли–Лабе   Сб 18 Дек - 23:00:09

Luiza Sharly-Labe

(1526, Лион — 25 апреля 1566, Парсьё-ан-Домб под Лионом)

Ее всерьез называют «провозвестницей» феминистского движения в Европе, посвящают ей телепередачи и дисскуссии на страницах журналов и газет.
Строфы ее пытаются перевести, стилизовать, найти в них погрешности и неправильность, но об эту - то изысканную неправильность как раз и спотыкаются исследователи и досужие критики, в изумлении находя, что дышащая искренностью чувства, она, смятенная неправильность – строго безупречна, и потому – то - и живет уже пять столетий! Что же нам известно достоверно о той, которая так блистала в написании сонетов и элегий, что ей прощены все грехи этой «божественной формы поэзии», обычно непрощаемые и более искусным – и до Луизы Лабе и после нее? Что по – человечески - мы знаем о ней?

О Луизе Лабе, «Прекрасной канатчице из Лиона», поэтессе пятнадцатого века, незаурядной и весьма красивой женщине, жившей во Франции во времена правления королей Франциска Первого и Генриха Второго, рыцарских турниров, баллад Пьера Ронсара и сонетов Жоашена Дю Белле; крестовых походов и романтичных вздохов о белой розе, известно весьма немного. И в то же время – слишком много!

О ней говорят, и - с избытком! - искренние в несовершенстве и совершенные в искренности строки сонетов, обращенные к человеку, которого она любила всем сердцем. Любовь эта была столь романтична, что о ней можно было бы написать прекрасный роман в духе Александра Дюма, если бы она, Любовь, не закончилась весьма банально.

Бедный Оливье де Маньи, «благородный рыцарь Дамы Луизы», средний поэт средневековья не слишком всерьез воспринимал искренность и жар чувств своей красавицы возлюбленной, он пропустил мимо пальцев весь предназначавшившийся ему любовный, душевный пыл. И пыл ушел.. в блестяще рифмованные строфы.

Об этих строфах Луизы Шарли – Лабе (Лабе – родовое имя матери Луизы, переданное по наследству) уже пять с лишним веков пишут серьезные филологические труды и исторические романы, ее всерьез называют «провозвестницей» феминистского движения в Европе, посвящают ей телепередачи и дисскуссии на страницах журналов и газет.

Строфы ее пытаются перевести, стилизовать, найти в них погрешности и неправильность, но об эту - то изысканную неправильность как раз и спотыкаются исследователи и досужие критики, в изумлении находя, что дышащая искренностью чувства, она, смятенная неправильность – строго безупречна, и потому – то - и живет уже пять столетий! Что же нам известно достоверно о той, которая так блистала в написании сонетов и элегий, что ей прощены все грехи этой «божественной формы поэзии», обычно непрощаемые и более искусным – и до Луизы Лабе и после нее? Что по – человечески - мы знаем о ней? Итак…

Луиза Шарли – Лабе родилась близ Лиона, в усадьбе Парсье – ан - Домб в апреле 1522 года, в семье богатого канатчика Пьера Шарли и его жены Этьенетты Компаньон. Через три года после рождения девочки, мать скончалась, а малышка и ее старший брат Франсуа Шарли воспитывались на руках отца и мачехи, Антуанетты Тейяр, веселой, черноглазой женщины, бывшей на двадцать с лишним лет моложе мужа, и временами весьма ревниво глядящей в сторону своей малолетней падчерицы Лу, с возрастом обещающей стать замечательной красавицей, и отнимающей много внимания у чрезмерно любящего ее отца!

Антуанетте Тейяр было к чему ревновать!

Пьер Шарли достаточно большую часть своего состояния потратил на то, чтобы дать дочери блестящее, по тем временам, образование. Это было необычно даже для свободолюбивого Лиона, впитавшего в себя в себя культуру, искусство и дух итальянского Возрождения - в граничащем с Италией Лионе жили целые колонии итальянцев – поэтов, писателей, художников, свободомыслящих граждан, часто спасающихся от преследований карающей длани инквизиции и указующего перста церковной, папской цензуры. (Именно в Лионе вышли первые книги Франсуа Рабле и Франческо Петрарки, запрещенные в Италии.)

Луиза Шарли, как явствует из воспоминаний современников, была природно одарена не только пленительной внешностью, музыкальностью: - она играла на нескольких музыкальных инструментах, - но и весьма острым умом. Владела в совершенстве греческим, латинским и итальянским языками. Круг ее чтения, весьма обширный, составляли гуманисты эпохи Возрождения и древние авторы; она читала не только не только литературные, но и философские, исторические труды. Цитировала свободно Плутарха, Геродота, Платона, Диогена, Гомера, Тацита, Горация, Овидия, Плиния. Знала в подлиннике строфы Сафо и песни Гомера, оборванные, словно цветы, недоконченные, гекзаметры Феокрита и блестящие сентенции Сенеки. Поразительные и искренние в своей боли и свежести чувств строфы Данте и Петрарки были выучены ею наизусть, она почти бредила ими.

К ним, увенчанным лаврами поэтам, в ее библиотеке присоединялись еще и такие, которых, наверное, знал не каждый образованный человек того времени: Серафино Аквилано, Ариосто, Стампо; неолатинские авторы: Иоанн Секунд, Сандаверро; немецкие гуманисты: Ульрих фон Гуттен, Эразм Ротердамский.

Учителем и наставником Луизы Шарли - Лабе был. будущий крупнейший поэт Лиона Морис Сав, учившийся в Италии и обладавший глубокими познаниями в философии и математике, истории и музыке. Будучи сам превосходнейшим поэтом, Сав обладал тонким литературным вкусом, в соответствии с которым и направлял живой и способный к постижению глубоких истин ум своей воспитанницы.

Он тщательно выбирал для нее не только книги и ноты, но и круг друзей: именно мэтру Морису Саву прилежная Луиза была обязана знакомством и долгой дружбой со своей блестящей соотечественницей, поэтессой Пернетт де Гийе и образованными и остроумными Клодин и Жанной Сав - сестрами учителя.

Мэтр Морис познакомил свою способную воспитанницу и с Клеманом Маро, блестящим поэтом Франции, строфы которого тогда знали наизусть все. Это произошло в 1536 году, на знаменитом балу – маскараде, устроенном королем Франциском Первым, где юная поэтесса и красавица с успехом прочла свои латинские стихи, лишь слегка подправленные любящим учителем.

Дебют был принят изысканной публикой весьма благосклонно.

Воспитанная на манер знатных итальянских матрон эпохи Возрождения: гордых, свободолюбивых, блистающих знанием языков и поэтов, свободно держащих в руках не только вышивальную иглу, но и кисть художника, а то - и копье рыцаря, Луиза Шарли – Лабе не только «очаровывала своих друзей утонченным искусством пения и игры на разных инструментах» , (Антуан Вердье «Библиотека» Лион. 1585 г.), но и потрясала восхищенных зрителей свободным владением приемов гимнастики, фехтования, искусством верховой езды!

Она могла держать в своих слабых ручках оружие мужчин – шпагу и копье, узду и арбалет, и не однажды почти на равных участвовала в рыцарских турнирах,устраиваемых сенешалем Лиона да и самим королем Франциском Первым и дофином Генрихом (будущим королем Генрихом Вторым). Дофин Генрих, восхищенный ее мужеством, в 1542 году позволил ей принять участие в турнире - спектакле, после которого она получила «опасное» прозвище «капитана Лоиза» Как сие было возможно - не очень понятно, ведь в те достославные аремена считалось нарушением всех христианских добродетелей, ежели дама облачалась в мужской костюм! Кстати, позже, это пристрастие Луизы к верховой езде и ношению мужского платья станет одним из главных пунктов обвинения ее отцами церкви и добрыми согражданами в « неподобающем для благородной дамы образе жизни»!

Обвинение хлесткое, как пощечина.

Видимо, повторим опять же, ни что иное, как высокое монаршее покровительство давало «даме Шарли» силу и возможность презрительно относиться к насмешкам и осуждающим кивкам в ее сторону и довольно легко сносить такого рода «пощечины».

Луиза была очаровательной собеседницей, очень тонкой и умной, умеющей вести спор и философскую беседу и лионцы не могли не знать, что во время посещений города беседами с нею не пренебрегал сам дофин, впоследствии - король Генрих Второй, а не только ученые мужи и дипломаты его пышной свиты! Принц, например, с восторгом прочел изящный философский трактат Луизы «Спор Безумия и Амура» , изложенный в форме небольшой пьесы – безделицы или остроумного диалога - дебата, вещи, в которой отразились все основополагающие взгляды Луизы Шарли - Лабе на нравственность, этические устои, и на отношения мужчины и женщины.

Это была неслыханная дерзость в те века – писать о таком, да еще принадлежа к слабому полу!

Луизе впору было бы покаянно посыпать голову пеплом, столько укоров « в неподобающем поведении» вдруг, в одночасье, на нее обрушилось! Но она всегда предпочла тихому смирению открытый вызов. Это было как раз по ее характеру!

Она сопроводила свой маленький трактат предисловием в виде открытого письма к подруге, дочери Лионского сенешаля – королевского наместника, мадемуазель Клеманс де Бурж, славящейся своей образованностью и приветливым нравом по всему Лиону. В предисловии - письме Луиза Лабе писала, в частности: « Наш пол не только должен постараться возвысить свой ум над уровнем прялок и веретен, но и должен постараться доказать миру , что, если мы и не созданы для того, чтобы главенствовать, то тем, кто правит нами и заставляет повиноваться, не следует пренебрегать нашим участием не только в домашних, но и в общественных делах!»

Далее Луиза Шарли – Лабе продолжала уверенно: «Удовольствие, получаемое нами от учения, само по себе приносит нам чувство удовлетворенности, которое остается с нами значительно дольше, ибо прошлое радует нас и приносит нам пользу больше, чем настоящее, тогда как чувственные наслаждения утрачиваются тут же и не возвращаются никогда, а воспоминания о них, становятся порой столь же досадны, сколь эти радости были усладительны.. Когда нам случается изложить наши мысли письменно, то мы.. спустя долгое время перечитывая наши писания, возвращаемся к тому моменту и к тому состоянию духа, в котором находились тогда. И тем самым, мы удваиваем нашу радость, ибо вновь переживаем удовольствие, полученное нами либо от предмета, о котором мы писали, либо от знания, которое мы получили..» Согласитесь, довольно необычные мысли для изящной женской головки и женского ума?

Да, кроме того есть в них и крамольных дух непокорности и бунтарства, столь неугодный для отцов церкви…

Но это было лишь предисловие. В самом же « Споре Безумия и Амура», например, говорилось и вовсе нечто «святотатственное» !

Правда, устами древнего мифического бога Амура в мифическом же споре с богинею Безумия, но все - таки :

«Любезным и приятным может стать только тот мужчина, который умеет подчинять свой нрав склонностям любимой женщины - в меру, разумеется! Похоть и пыл чресел, не имеют ничего общего или очень мало с истинною любовью. И в другом месте трактата не менее пылкое утверждение не только женщины - поэта, но и влюбленной Женщины: «Вселенная существует благодаря известным любовным сочетаниям; если они прекратятся, вновь разверзнется прежняя Бездна

Отнимите любовь - все рушится. Она – то, что нужно сохранять в ее естестве, она заставляет людей рождать себе подобных, жить вместе и продлевать существование мира, благодаря любви и заботе, с которой люди относятся к своим потомкам. Наносить любви ущерб, оскорблять ее, что это, как ни желание потрясти и уничтожить все основы?»

« Спор Безумия и Амура» вышел в свет в лионской типографии в конце июня 1555 года

Лионцы были ошеломлены донельзя, удивлены, обескуражены дерзкой выходкой и относились к своей согражданке, «прекрасной Луизе» со смешанным чувством восхищения и ужаса: столь дерзкими им казались мысли, высказанные независимой матроной!

Она была тогда уже замужнею дамой - с 1542 состояла в браке Энеммоном Переном, канатчиком, как и ее славный отец – нельзя же было пропадать давнему семейному ремеслу и богатству!

Эннемон Перен относился к жене благодушно - дружески: она устраивала вечера, на которых труверы – рифмоплеты, философы и математики, художники и музыканты ( Жан Пелетье дю Ман – наставник Ронсара, или Понтюс де Тийар - поэт и бакалавр искусства, Жан - Антуан дю Баиф – создатель лионской Академии музыки, художник гравер Пьер Возрьё и многие, многие другие!) сражались за честь преподнести ей свои строки, картины, пьесы, услышать ее непредвзятое и честное мнение.

Перен ничуть не мешал ей блистать и очаровывать, и был на этих домашних вечерах молчаливым, но весьма уважаемым хозяином, из чьих рук именитые гости с особым удовольствием принимали стакан другой доброго вина

Луиза пела для собравшихся, обсуждала с ними философские теории Платона и фривольную «Фьяметту» Боккачио, а господин Эннемон Перен на все смотрел… сквозь пальцы, добродушно посмеиваясь!

Да и ни в чем серьезном, по крайней мере, первое время, супругу он упрекнуть не мог. В то время было условием, галантным и непременным, такое вот обхождение с дамами, тем более - в Лионе, слишком тонко впитавшем обычаи Италии и Прованса, и как бы смешавшем их; тем более – при уме и незаурядности Лабе! Перен смутно слышал о том, что до брака у его «золотоголовой Лу» был какой то воздыхатель, но он исчез «в пеленах семи морей», уехал в дальние края, а затем в Испанию, где и умер от печали. Будто бы, это был даже сам дофин Генрих, но об этом говорилось намеками, и практично – мудрый канатчик Перен предпочитал в подробности не вдаваться!

Юное увлечение Луизы, окончившиеся написанием двух прелестных длинных эллегий, вообще, сильно напоминало романс провансальских труверов. А кто же ревнует к романсам? Да и характер ее к всяким пошлым сценам не располагал вовсе. Может быть, ее брак с Эннемоном Переном и напоминал сделку, но сделку весьма и снисходительную и благоразумную. Хотя однажды благоразумие было основательно забыто Луизой.

Случилось это в 1553 году.

Д` О Коннор, английская исследовательница жизни поэтессы Лабе, остроумно замечает, что дама эта была столь умной и независимой, что с трудом подходила к роли занимательной, и вместе с тем, весьма жалкой – к роли женщины, брошенной возлюбленным. Когда Оливье де Маньи, рыцарь – поэт, секретарь Жана д Авансона, французского посла при папском дворе, возник в в ее жизни, она удивила все лионское общество, но удивила, пожалуй, вовсе и не своим скоропалительным и мучительным романом с баловнем судьбы и блестящим придворным , а строками пылких сонетов, которые стала посвящать оставившему ее вскоре возлюбленному.. Вот некоторые из них, потрясающие глубиной и искренностью чувств и сейчас, через пятьсот с лишним лет:

«Со дня, когда жестокая любовь

Меня своим гореньем отравила,

Ее священного безумья сила

Воспламеняет разум мой и кровь

Какой удар, судьба, мне ни готовь,

О сердце, пламенея, как горнило,

Уж ничему не удивляйся вновь!»

(Л. Лабе. Сонет IV.)

Или еще более искреннее, более откровенное, непривычно звучащее в устах маленькой женщины, признание:

«Душа любимая, избавь меня от бед,

Чтоб мне не ждать тебя осиротело,

Чтоб в скорби не застыть окаменелой,

Верни свой ясный, лучезарный свет!»

( Л. Лабе. Сонет VII.)

Оливье де Маньи, благодушный пустослов и хвастун, вероятно, не слишком глубоко любил свою «чрезмерно умную и пылкую даму Луизу», его больше привлекала пышность фраз и томные вздохи, красивые жесты и, быть может, звон золотых монет, которыми поэтесса щедро осыпала записного щеголя и франта папского двора.. Лишь один из сонетов Маньи как бы перекликается с сонетом самой Луизы, найдя, должно быть, какой – то мимолетный отклик в его душе. Это видно при сравенении. Должно быть, сонеты писались в самом начале романа.

Строки Луизы Лабе:

«О смех, о лютня, голос, жгучий взор,

О факелы, зажегшие костер,

Какая в них убийственная сила!»

(Луиза Лабе. Сонет II .)

Терцеты Оливье де Маньи:

«О робкие шаги, о пламень жгучий,

О сладкий бред, о мыслей рой летучий,

Кружащийся во сне и наяву,

О, этих глаз печальные фонтаны,

О боги, небеса, Вас неустанно

В свидетели любви моей зову!»

( О. де Маньи Сонет из цикла «Вздохи», перевод Ю.Денисова.)

Сонеты Лабе долгое время ходили в списках, видимо подруги и восторженные поклонники поэтессы прилежно переписывали их и заучивали наизусть. Многие из строф были положены на музыку и исполнялись, как романсы труверов. Они были очень популярны, строфы Лабе, и многие потом, еще при жизни называли ее « Великая Дама», «Почтенная ученица Ронсара и Петрарки». Да, все это было в ней: и поклонение традициям провансальских трубадуров, имена которых невозможно перечислить точно и до конца, многие из них канули в беспамятство. Была в строфах Луизы и восторженная дань сонетам Петрарки – иначе не могло быть – остро воспринимающая и тонко чувсствующая Лабе, пропуская через свою душу алмазную огранку строк певца Лауры, умудрялась осторожным прикосновением своих тонких пальчиков сплести новую канву вокруг строчек, вроде бы повторяющих все тот же напев, но – по иному, по женски, искренне, вдохновенно и как то по – особому.. Словно искры, строчки отлетали от костра ее Души Да так и остались не погаснув, освещать нам путь, через пять столетий.

Луиза Лабе прожила по тем временам много лет. И многое видела в своей жизни. И высокие чумные и погребальные костры, и резню гугеноттов: по всей Франции устраивались тогда «малые ворфоломеевские ночи»! Она держала в руках жалованную грамоту короля Генриха Второго, милостиво позволяющую ей печатать все ее произведения без сокращений и поправок, самой выбирая издателя ( грамота от 15 марта 1555 года ) и скрывалась от недоброжелателей и ханжей реформатора церкви Ж. Кальвина в своем родовом имении Парсье, чтоб в нее не летели камни безрассудной хулы за ее стихи и философские сочинения, письма и беседы!

Ее окутывал не только ореол блестящей поэтессы «на все века и времена, тонкой учительницы Мольера» (Л. Арагон), но и досадливо преследовало полжизни грубое клеймо «развратницы и аморальной особы, достойной сожжения на костре». Она была красива, но красота ее поблекла с годами и болезнями. Искренняя любовь ее и сила ее характера не была оценена по достоинству. Любимый оказался духовно недостоин ее. Имя Оливье де Маньи безвестно кануло на страницах истории мировой литературы и позабылось бы вообще, если бы не нежный голос его былой возлюбленной, подарившей «похитившему сердце навсегда» (строка из сонета Лабе) два с лишним десятка сонетов, ставших истинным сокровищем и национальным достоянием Франции, издавна любящей песни труверов, колыбелью которых стал Лион и Прованс !

Она познала не только одиночество любви, но и одиночество вдовства. У ее скромного очага собирались лишь преданные друзья, но с годами и их круг – редел…

Не подтверждено документально были ли у Луизы Лабе дети. От любовника ли, от мужа.. Неизвестно. Остатки небольшого состояния ( в конце 1565 года супруги Перен разорились от непомерных налогов, наложенных королевской казной на всех состоятельных лионцев из – за продолжительной войны с Испанией.) она оставила племянникам Пьеру и Жану и любимому брату - адвокату Франсуа Шарли.

Перенесенная ею в 1565 году чума обезобразила прекрасное некогда лицо, но не замутила разума. Ослабев здоровьем, но все еще сохраняя твердую волю, «Луиза Шарли - Лабе, дама - вдова Перен», сама составила начерно и продиктовала завещание, в соотоветствии с которым и была похоронена «темной ночью, без пышности и особых обрядов», весной 1566 года, в родовом склепе усадьбы Парсье – ан - Домб, рядом с могилой мужа, после скромного отпевания в лионской церкви Нотрдам де Конфор. За небольшую сумму - в двенадцать ливров - на маленьком сером надгробии были высечены каменотесом - могильщиком лишь родовые гербы дамы Шарли – Перен, и памятные даты: рождения и смерти.

Выбить на могиле строфу из какого - нибудь сонета Луизы хотели, но не смогли – не было места!

Увенчанная посмертной славой, ( после переиздания в 1762 году ее сочинений и венка из двадцати четырех сонетов) хвалой исследований, переводов, посвящений, судьба Луизы Лабе, тем не менее, остается одной из самых загадочных и трагичных в истории французской литературы.

Свою огромную библиотеку: альбомы, картины, рукописи, письма и прочие бумаги Луиза Лабе, особым пунктом завещания - «без описи, проверки и реестра» - передала коммерсанту, адвокату и близкому другу семьи - Томазо Фортену (Фортени). Как тот распорядился полученным даром - неизвестно, следы его утеряны. Но по сей день, то там, то - здесь, по всему миру всплывают из небытия разрозненные документы из сокровищницы «Прекрасной Лионки»: письма, стихотворения, обрывки прозы. Словно искры от давным – давно угасшего костра. Угасшего ли?..

2003 г. Макаренко Светлана
Вернуться к началу Перейти вниз
http://fleur-de-lis.forumei.org
Gall
admin
avatar


СообщениеТема: Re: Луиза Шарли–Лабе   Сб 18 Дек - 23:04:48

Сонеты
I

Ни мудрый Одиссей, ни кто-либо иной
Не ждал подобных мук и бед в земной юдоли,
Какие дал мне тот, чей облик в ореоле
Божественном теперь возник передо мной.

И все ж, о Купидон, взор лучезарный твой
Мне душу уязвил, невинную дотоле,
И нет спасенья мне от нестерпимой боли,
Пока ты над моей не сжалишься бедой.

Как если бы меня ужалил Скорпион
И я бы у него защиты от страданья
Искала, вновь молю: «Амур, услышь мой стон!

Избавь меня от мук,— к тебе взываю я, —
Но лишь не убивай любовного желанья:
Ведь без него, увы! исчезнет жизнь моя».

II

О черные глаза, взор безучастный,
О вздохи жаркие, о слез ручей,
О мрак напрасно прожданных ночей,
О свет зари, вернувшийся напрасно!

О жалобы, о зов желаний властный,
О дни пустые, череда скорбей,
О мертвецы в сплетениях сетей,
О пытки, мне сужденные несчастной!

О смех его, о кудри, лоб, рука,
О голос, о виола, вздох смычка,—
Чтоб в женщине зажечь такое пламя!

Тебя виню: меня воспламенив,
Все сердце мне ты опалил огнями,
Ни искры в грудь к себе не заронив!

III

О тщетные надежды и желанья!
О вздохи, слезы, вечная тоска!
Из глаз мои бегут ручьи; река,
Блестя, рождается от их слиянья.

О боль, суровость, мука ожиданья!
Взгляд милосердный звезд издалека.
Страсть первая, ты, что острей клинка,
Умножищь ли еще мои страданья?

Пускай Амур, испытывая лук,
Разит меня, жжет, как огнем, мне тело
И худших множество готовит бед.

Изранена, терплю я столько мук,
Которым нет ни счета, ни предела,
Что новым ранам больше места нет.

IV

Со дня, когда жестокая любовь
Меня своим гореньем отравила,
Ее священного безумья сила
Воспламеняет разум мой и кровь.

Какой удар судьба мне ни готовь,
Какие бы мне беды ни сулила,
О сердце, пламенея, как горнило,
Уж ничему не удивляйся вновь.

Чем яростней Амур нас осаждает,
Тем больше наши силы пробуждает
И в бой любовный гонит нас опять.

Тот, кто являет и к богам презренье,
Нам посылает снова подкрепленье,
Чтоб сильными пред сильными стоять.

V

Венера, проплывая в Небесах,
Услышь ночную жалобу мою,
Когда я песнь печальную пою
Об этих долгих, бесконечных днях!

Тогда смягчится боль в моих глазах,
И больше мух в рыданьях изолью,
И всю постель слезами затоплю,
Тебе поведав о своих скорбях.

Чтоб поскорей забыть о тяжком дне,
Покоя ищут люди в сладком сне,
А я при Свете дня хожу, тоскуя.

Когда ж в постели я найду покой,
Беда, как верный страж, идет за мной,
И, болью обожженная, кричу я.

VI

О, трижды будь благословен восход
Светила, но избранница, к которой
Оно с любовью обращает взоры,
Стократ благословенней. Пусть пошлет

Оно ей день без горя и забот
И пусть, целуя дар прелестной Флоры,
Какому равных нет в лучах Авроры,
С любимых уст пьет благовонный мед!

Лишь мне подарен этот свет прекрасный
За горечь лет, потерянных напрасно,
Так полыхай огнями, небосклон!

Очей своих я испытаю силу,
Чтоб страсть моя его воспламенила
И в срок недолгий был он побежден.

VII

Смотри, ведь все живое умирает,
Коль связь души и тела разорвать:
Я только плоть, ты — суть и благодать.
О, где теперь душа моя витает?

Не дли мое беспамятство — кто знает,
В живых меня успеешь ли застать?
Душа, не надо телом рисковать:
Земная часть высокой ожидает.

Вернись, мой друг! но сделай, чтоб свиданье
Мне не сулило нового страданья,
И не суровостью облечь сумей,

А дружественной лаской непритворной
Мгновенье встречи с красотой твоей,
Жестокой прежде, ныне благотворной.

VIII

Тону в пучине и горю в огне,
День ото дня живу я, умирая.
Одна и та же, я всегда иная,
И жизнь груба и ласкова ко мне.

Смеюсь и горько плачу в тишине,
На дне услад мучения нашла я.
Где я? В аду или в долине рая?
Цвету и чахну, бодрствуя во сне.

Узнала я давно любви всевластье:
Когда мне душу леденит тоска,
Нежданно я спасаюсь от ненастья,

Но если жду безоблачного счастья,
От меткого Амура далека,
Стрелу мне в грудь пошлет его рука!

IX

Лишь только мной овладевает сон
И жажду я вкусить покой желанный,
Мучительные оживают раны:
К тебе мой дух печальный устремлен.

Огнем любовным дух мой опален,
Я вся во власти сладкого обмана,
Меня рыданья душат непрестанно,
И в сердце тяжкий подавляю стон.

О день, молю тебя, не приходи!
Пусть этот сон всю жизнь мне будет сниться,
Его вторженьем грубым не тревожь!

И если нет надежды впереди
И счастью никогда уже не сбыться,
Пошли мне, ночь, спасительную ложь.

X

Завижу ль зелень лавровых ветвей
На белокурой голове, склоненной
Над лютнею, чьей жалобой плененный,
Утес бы дрогнул; слепну ль от лучей

Ста тысяч совершенств души твоей,
Когда сияешь, славой осененный,
Превыше высочайших вознесенный —
Твержу я в глубине души своей:

Все доблести ты смог соединить,
Чтоб быть любимым — но и чтоб любить
Тебе все это, может быть, дано,

Чтоб, добродетелей твоих собранье
Венчая той, чье имя состраданье,
Свою любовь с моею слить в одно?

XI

О нежный взор, обитель красоты,
Заветный сад, приют цветов влюбленных,
Где сотни стрел, Амуром припасенных,
Куда влекут меня мои мечты!

О как суровы все твои черты!
Как тяжек взгляд очей неблагосклонных,
Как много слез в тиши ночей бессонных
Из сердца моего исторгнул ты!

Тогда лишь свет в глазах моих горит,
Когда его любимый взор дарит.
Но тем труднее в сердце боль унять,

Чем глубже я хочу в твой взор вглядеться.
Увы, глаза и любящее сердце
Друг друга разучились понимать!

XII

О Лютня, в скорби верный спутник мой,
Горчайших бед свидетель безупречный,
Страж неусыпный муки бесконечной,
О, как ты часто плакала со мной!

Но лишь настроюсь я на лад иной,
Чтобы предаться радости беспечной,
Поешь ты снова о тоске сердечной,
О жалобах души моей больной.

Когда ж, с моим порывом несогласна,
К молчанью ты меня принудишь властно,
Я рада нежной грусти волю дать

И, отдаваясь боли без остатка,
Люблю в кольце своей печали сладкой
Ее исхода сладостного ждать.

XIII

О, если б только я жила в груди
Того, кому я жизнь отдать готова,
Я б не желала жребия иного,
Хоть мало дней осталось впереди!

О, если б он сказал: «Мой Друг, пройди,
Ко мне прижавшись, путь нелегкий снова!
Пусть воют вихри Эврипоса злого:
Не разлучат нас бури и дожди».

Я так к нему прильнуть была бы рада,
Как льнет к ограде стебель винограда,
И пусть крадется смерть из-за угла.

Пока еще его объятий жажду,
Пока к нему стремлюсь я жилкой каждой,
Я встречу смерть счастливей, чем жила.

XIV

Пока способны счастие былое
Глаза мои слезами поминать;
Пока мой голос в силах прозвучать
Хотя бы сквозь рыдание глухое;

Пока любовь, владеющую мною,
Рука способна лютне передать;
Пока мой разум не желает знать
Иных желаний, чем дышать тобою —

Еще я не хотела б умереть.
Но если слезы станут вдруг скудеть,
Рука изменит, голос мой прервется,

И больше в бренном разуме моем
Любовь уже ничем не отзовется —
Пусть лучший день мой станет смертным днем.

XV О возвращенья Солнца возвестив,
Зефир струит пред ним благоуханье
И гонит сон, царивший в мирозданьи,

Сковавший вод лепечущий разлив,
И землю, ей рядиться запретив
В пестрящее цветами одеянье.
Запели птицы, рощ очарованье,
Докучный путь прохожим оживив;

Заводят нимфы резвые забавы
И в лунном свете в пляске топчут травы.
Ты, обновив природу самое,

Повей я мне, Зефир, весны предтеча:
Заставь вернуться Солнце и мое —
И глянь, как расцвету ему навстречу.

XVI

Как только град и ливень грозовой
Побьют Кавказа снеговые склоны,
Приходит день, в сиянье облаченный.
Как только Феб, круг совершая свой,

Вернется снова в Океан седой,
Блеснет Селены профиль заостренный;
Врага Парфянин, в бегство обращенный,

Так поражал нежданною стрелой.
В былые дни ты горевал немало
О том, что страсть во мне не бушевала.

Когда же ты меня воспламенил
И я уже в твоей всецело власти,
Пожар своей любви ты остудил,
И остывает пламя прежней страсти.

XVII

Бегу селений, храмов, площадей,
Где, упиваясь громкими мольбами,
Коварными, искусными ходами
Меня ты власти подчинишь своей.

Кружусь в кольце однообразных дней
С их масками, турнирами, балами,
И мир с его цветущими садами
Мне опостылел без любви твоей.

Чтоб позабыть тебя, мой Друг жестокий,
Блуждаю я тропою одинокой,
Поняв в конце бесплодного пути:

Чтоб от любви к тебе освободиться,
Должна с собой навеки я проститься
Иль в долгое изгнание уйти.

XVIII

Целуй меня, целуй опять и снова!
Мне поцелуй сладчайший подари
И поцелуй крепчайший повтори.
Тебе — жар поцелуя четверного.

Ты жалуешься? Боль смягчить готова:
Вот самых нежных десять — все бери.
Так счастливы, целуясь до зари,
Мы будем радовать один другого.

И насладимся жизнью мы двойной:
Мы будем и в любимом и собой.
Внемли, Амур, безумному признанью:

Мне скромницею жить невмоготу.
И чувствую я страсти полноту,
Лишь если волю я даю желанью.

XIX

Диана, в свежей глубине лесов
Сразив немало быстроногих ланей,
У речки отдыхала на поляне.
Я шла, как бы во власти смутных снов,

Когда услышала подруги зов;
«О нимфа странная, вернись к Диане!»
И, видя, что нет стрел в моем колчане,
И лука нет — грозы для кабанов,

«Скажи,— спросила,— кто, безумец смелый,
Забрал твой лук и гибельные стрелы?» —
«Прекрасный путник пробудил мой гнев.

Сто стрел в него послала я напрасно,
И лук — вослед. Все подобрать успев,
Сто ран он ими мне нанес несчастной».

XX

Мне предсказали, что настанет час:
Я полюблю того, чей лик так ясно
Был обрисован мне, и в день несчастный
Его лицо узнала я тотчас.

Когда ж любовь слепая в нем зажглась,
То, видя, как меня он любит страстно,
Себя я принуждала ежечасно,
И мне любовь его передалась.

Возможно ль это, чтоб не расцветало
То, что нам Небо щедро даровало?
Но лишь услышу ветра злобный вой

И грозной вьюги траурное пенье,
Пойму, что это адский приговор,
Пославший мне моих надежд крушенье.

XXI

Какой пристал мужчине рост?
Какое Дородство, цвет волос, очей, ланит?
Всех прочих чей пленительнее вид?
Кто ранам безнадежнейшим виною?

Чья песнь совместней с доблестью мужскою?
Чья задушевней жалоба звучит?
Кто с нежной лютней чудеса творит?
Кого считать любезностью самою?

Пускай решает кто-нибудь другой,
Ведь я люблю, и суд пристрастен мой.
Один ответ подсказывает чувство:

Каких щедрот природа ни яви
И как ни совершенствуй их искусство —
Не увеличить им моей любви.

XXII

О Феб, лучами счастья озаренный,
Ты зришь всегда своей Любимой лик.
И ты, сестра его, блаженства миг
Вновь пьешь, припав к устам Эндимиона.

Венеру видит Марс, и умиленно
Юпитер о минувших днях грустит,
Когда с Небес на Небеса скользит
Меркурий юный в синеве бездонной.

Гармонией небесною полно,
Так сердце с сердцем бьется заодно;
Но, если бы, о Боги, вы в. разлуке

Влачили дни, мир сбился бы с пути
И вас ничто бы не могло спасти
От горечи моей бессильной муки.

XXIII

XXIII

Увы! К чему мне хор былых похвал,
И золотых волос моих корона,
И блеск очей, сияющих влюбленно,
Когда Амур в них Солнца зажигал,

Сразив тебя любовью наповал?
О где, где слабый след слезы соленой
И Смерть, что увенчает благосклонно
Любовь, которой жил ты и дышал?

Затем ли ты служил мне, рыцарь страстный,
Чтоб стала я рабой твоей безгласной?
Прости меня на этот раз, Друг мой,

За боль обид и гнев мой сумасбродный:
Ведь, где б ты ни был, оба мы с тобой
Во власти той же муки безысходной.

XXIV

Не упрекайте, Дамы, что любила,
Что сотни Солнц зажглись в груди моей,
За сотни мук, за тысячи скорбей,
За то, что дни в рыданьях проводила,

Моля, увы! о том, чтоб пощадила
Меня молва. Но тщетно спорить с ней.
Не растравляйте боль мою сильней,
Но знайте: в час, что вам судьба судила,

Дитя-Амур, без пламени Вулкана,
Без красоты, лишь Адонису данной,
Коварство в юном сердце затая

И пользуясь своей могучей властью,
Вас одарит нелепейшею страстью —
Так бойтесь быть несчастнее, чем я!
Вернуться к началу Перейти вниз
http://fleur-de-lis.forumei.org
Gall
admin
avatar


СообщениеТема: Re: Луиза Шарли–Лабе   Сб 18 Дек - 23:06:18

ЭЛЕГИИ
I

Когда Амур, непобедимый бог,
Мне сердце пламенем своим зажег,
Безумье, небывалое дотоле,
Будя в крови, в кости, в уме и воле —
Тогда еще излить я не умела
Мучений тяжких моего удела;
Еще от Феба был на то запрет,
Чтоб я пытала силы как поэт.
Но вот он горней яростью своею
Меня настиг, и, одержима ею,
Должна я петь не рокот величавый
Громов Юпитера, не бой кровавый,
Где Марс жестокой тешится игрой:
Он дал мне лиру, чей напев былой
Рожден любовью на брегу Лесбосском,
А стал моих страданий отголоском.
О сладостный смычок, дай верный звук,
Чтобы мой голос не сорвался вдруг:
Так много мук поведать предстоит,
Так много бед, превратностей, обид.
Залей палящий жар того горнила,
Что сердце мне почти испепелило.
Уже мне память раны бередит
И взгляд слезой невольною влажннт;
Вот оживают первые волненья
Моей любви; а вот вооруженье,
Что ею на меня обращено:
В моих очах, таилося оно,
Метавших некогда такие стрелы
Во всех, чьи взгляды были слишком смелы.
Но мне мои же очи изменили
И на меня возмездье обратили.
С насмешкой глядя, как от страсти злой
Горел один и угасал другой,
И как лились бесплодных слез потоки,
И вздохи, и моленья, и упреки,
Не уследила я, когда подкралась
Ко мне беда, над коей я смеялась,
И так меня жестоко поразила,
Что даже время боль не утолило.
И я обречена былые муки
Будить, слагая в жалобные звуки
Пережитое. Дамы! Видит Бог,
Сочувственный я заслужила вздох.
Ведь и мое участие, быть может,
Одной из вас когда-нибудь поможет
Поведать о страданиях своих,
О невозвратных радостях былых.
Какой броней ни укрепляйте грудь,
Любовь ее пронзит когда-нибудь,
И чем враждебней к ней вы были вчуже,
Тем в рабстве у нее вам будет хуже.
Не осуждайте строго бедных жен,
Которых поражает Купидон.
И те, что выше нас неизмеримо,
Оказывались так же уязвимы:
Гордыня, красота, происхожденье
Их не спасали от порабощенья
Любви; и ей доступнее всего
Над лучшими из лучших торжество.
Увы, Семирамиде венценосной,
Которая в поход победоносный
Шла с эфиопской черною ордой
И, ярый меч подъемля боевой,
Пример являла для своих бойцов,
Храбрейших поражая из врагов;
Она, соседям бедствия готовя,
Еще алкала власти или крови,
Но встретила Любовь — и вот она
И безоружна, и побеждена.
Не заслужило ли ее величье
Пусть муки, но в достойнейшем обличье,
Чем к сыну страсть? Царица, где же ныне
Твоей души воинственной гордыня?
И где твой щит, и где теперь клинок,
Пред коим устоять никто не мог?
Где бранный шлем, что гребень твой вознес
Над белокурым золотом волос?
Где меч твой и доспех неуязвимый,
В котором ты была непобедимой?
Куда упряжка бешеных коней
Умчалась от наездницы своей?
И ты слабейшему сдалась без боя?
И с гордым сердцем сделалось такое,
Что бранной славы больше ты не жаждешь
И лишь, на ложе распростерта, страждешь?
Тебе впервые не удары бранны,
А ласки сладострастные желанны,
И превратить Любовь нашла возможность
Тебя в твою же противоположность.
Пускай же тот, кого мой плач коснется
Презрением клеймить остережется
Мою беду: возможно, что и он
Любовью так же будет уязвлен.
Вот так одна, что смолоду жестоко
Кляла любовь, молчавшую до срока,
Влюбилась в старости, и поздний пыл
Истоком нежных сетований был.
Приукрашаясь, в ход она пустила
Румяна, притирания, белила,
Борясь напрасно с бороздами теми,
Что на лице ей начертало время.
Седины скрыла от людского взора
Под париком, пришедшимся не впору;
Но чем она себя нарядней мнила,
Тем реже взгляды милого ловила;
А тот ее упорно сторонился
И про себя любви ее стыдился.
Вот так за прежнее старушке этой
И воздалось такою же монетой:
К поклонникам была неумолима —
А ныне влюблена, а не любима.
Так тешится любовь над нами злая,
Противные желанья насылая:
Она полюбит — так не любит он,
А нелюбимый по уши влюблен.
А власть любви, жестокая, как прежде,
Все на бесплодной зиждется надежде.

II

Не так стремится раб вернуть свободу,
Не так желанна гавань мореходу,
Как жду тебя, мечтая день за днем
О возвращенья сладостном твоем.
Пускай теперь я у тоски во власти,—
Мучениям конец положит счастье
Увидеться с тобой. Но ожиданье
Так тягостно для моего желанья!
Зачем же мне, жестокий ты, жестокий,
Писал о близком возвращенья сроке?
Возможно ль, что в такой короткий срок
Меня забыть ты, вероломный, мог?
Обманывать меня ты смеешь, зная,
Сколь верною была тебе всегда я?
Иль в той стране, где берега покато
Спускаются к теченью По рогатой,
В твоей груди уже пылает пламя
Любви к другой прекрасной, нежной даме?
Ты в верности мне клялся, но она,
Наверно, уж забвенью предана.
А если так, ты, разлучась со мною,
Простился с верностью и добротою.
Так что же удивительного в том,
Что ты и жалость потерял потом?
О, сколько опасений, дум и страсти
В тебе, душа, что у любви во власти!
Лишь вспомню я любви недавней пыл,
Не верится, что ты меня забыл,
И твоему, как долго ты ни странствуй,
Сердечному я верю постоянству.
Ведь может статься, что в стране чужой
Ты слег в пути, беспомощный, больной.
Я думаю, что нет: с такою силой
Я за тебя молитвы возносила,
Что боги были б тигров всех лютей,
Когда б не помогли в беде твоей,
Хоть, друг неверный, за мои страданья
Ты и заслуживаешь наказанья.
Но вера так в душе моей сильна,
Что бед от всех спасет тебя она.
Быть может, тот, кто властвует вселенной,
С высот услышит голос мой смиренный
И, просьб моих горячих не презрев,
При виде слез моих смягчит свой гнев.
Ему служила ревностно всегда я,
Пред ним пороков и грехов не зная,
За исключеньем только одного:
Тебя люблю, как Бога самого.
Назначил срок ты нашей встречи. Феба
Рога сомкнула дважды в чаше неба,
А от тебя, любимый, никаких
Нет мне вестей, хороших иль дурных.
Но, если, в даму новую влюбленный,
Остался ты в стране той отдаленной,
Достойна вряд ли, полагаю я,
Тебя подруга новая твоя
По красоте, по красноречью, знаньям.
А ведь за них я почтена признаньем
Людей, известных всем своим умом.
Но как навек мы славу сбережем?
Не только Франция меня ласкает
И больше, чем желаю, восхваляет,
Но вся за Пиренеями страна,
Что синевой морей окружена.
В краю, где Рейн блестит в брегах песчаных,
В стране прекрасной рощ благоуханных,
Как написал ты мне об этом сам,
Известна я возвышенным умам.
Поторопись же благом наслаждаться,
К которому столь многие стремятся.
Я не скажу, что я могу с другою
Сравняться совершенной красотою,
Но ни одна не принесла бы вместе
Тебе с любовью большей больше чести.
Пускай вельможи, чтоб меня пленить,
Наперебой готовы мне служить,
Устраивают празднества, забавы
Иль в честь мою турнирной ищут славы.
Так равнодушно я на них смотрю,
Что никого и не благодарю.
Ты — все добро и зло мое, друг мой,
Я без тебя — ничто, и все — с тобой.
Я оглянусь — мне все кругом постыло,
Любое удовольствие не мило,
От развлечений всех я далека,
Пристали мне лишь горе и тоска.
Не видя мукам ни конца, ни краю,
Тысячекратно в день я умираю.
Два месяца уже прошло со дня,
Как, милый друг, покинул ты меня.
Тысячекратно и неотвратимо
Любовь меня казнит неумолимо.
Скорей вернись, коль хочешь ты со мной
Еще увидеться, любимый мой.
Но, если ты узнаешь, что успела
Смерть разлучить с моей душою тело,
Ко мне в одежде траурной приди,
Надгробья мрамор белый обойди.
Дай Господи, чтоб над моей плитою
Четверостишье выбили такое:
ЛЮБОВЬ К ТЕБЕ МЕНЯ ТАК ДОЛГО ЖГЛА,
ЧТО ОТ МЕНЯ ОСТАЛАСЬ ЛИШЬ ЗОЛА,
НО ТЛЕТЬ ЕЩЕ НАД НЕЮ БУДЕТ ПЛАМЯ,
ПОКА ЕГО ТЫ НЕ ЗАЛЬЕШЬ СЛЕЗАМИ.

III

Когда, о дамы славного Лиона,
Прочтете вы о горестях влюбленной,
Когда о муках и слезах моих
Расскажет вам мой каждый грустный стих,
Пусть не услышу я слов осужденья
За юности грехи и заблужденья.
Да заблужденья ли? Кто в мире сем
Похвалится, что с ними незнаком?
Иному зависть не дает покоя —
Соседу счастье выпало какое!
Другой, чтоб водворить повсюду мир,
Обрушил бы войну на целый мир.
Пороком бедность многие считают,
А золото, как Бога, почитают.
Тут лицемер, чьи речи словно мед,
Ему доверившихся предает.
А там насмешник, злобный и болтливый,
Другим вредит, слух распуская лживый.
Я родилась под знаком тех планет,
Что не сулили мне подобных бед.
Не огорчалась при чужой удаче —
Пускай сосед мой стал меня богаче.
Среди друзей не сеяла раздор,
И выгод не искал нигде мой взор.
Мне было б стыдно огорчить другого,
О ком-нибудь промолвить злое слово.
Стать совершенною могла бы я,
Когда бы не Амур, мои друзья.
В дни юности так страстно я хотела
Свободно развивать мой ум и тело,
Но в сети я к нему попалась вдруг.
И все ненужным стало мне вокруг.
Хотелось мне так овладеть иглою,
Чтобы с искусницей сравняться тою,
Что, создавая дивный свой узор,
Осмелилась вступить с Палладой в спор.
Кто поглядел бы на мои доспехи,
В метании копья мои успехи,
С какой отвагой я вступаю в бой,
Колю, скачу на лошади любой,
Сказал бы: «Вот достойная примера
Иль Брадаманта, иль сестра Руджьеро».
Но что ж? Амур не потерпел, чтоб я
Жила, всем сердцем Марса лишь любя.
«Ты навсегда забудешь меч и латы,—
С улыбкою сказал мне бог крылатый,—
О дочь Лиона, не уйдешь, поверь,
Ты от огня любовного теперь.
Я властелин,— сказал он,— над богами,
Над преисподней, морем, небесами,
Так неужели власти я лишен
Заставить смертных мой признать закон?
Кто здесь бороться вздумает со мною?
Сильнейшего сражу моей стрелою.
Меня бесстыдно смеешь ты хулить,
Желая Марсу, а не мне служить.
Гляди же, как теперь ему служенье
Тебе поможет выиграть сраженье».
Так говоря, он гневом пламенел,
И, вытащив острейшую из стрел
И натянув Свой лук с предельной силой,
Чтоб кожу нежную она пронзила,
Жестокий лучник выстрелил в меня.
Скрывала сердце слабая броня!
Любовь сквозь брешь тотчас проникла смело,
Лишив покоя разум мой и тело,
И так меня преследует она,
Что я не ем, не пью, не знаю сна.
Нет для меня ни зноя, ни прохлады.
Огонь любви, пылая без пощады,
Так изменил всю душу, плоть мою,
Что я сама себя не узнаю.
Шестнадцать лишь исполнилось мне зим,
Когда любовь пришла врагом моим,
И вот уже тринадцатое лето,
Как нет в моих мучениях просвета.
Ход времени — враг гордых пирамид,
Ход времени потоки осушит.
Оно дробит и стены Колизея
И города сметает, не жалея,
Кладет конец всему, все хороня,
И гасит жар любовного огня.
Увы! Во мне все ярче он пылает,
Все больше мне мучений посылает.
Парис Энону нежную любил,
Но как недолго длился страстный пыл!
Ясон любил прекрасную Медею,
Но сколь жестоко он расстался с нею!
А ведь они, умея так любить,
Любимыми могли бы вечно быть.
Когда не диво разлюбить любимой,
Как нелюбимой быть неколебимой?
Не вправе ль я тогда тебя молить,
Амур, мои страдания не длить?
Не допусти, чтоб в этом испытанья
Нашла я в смерти больше состраданья.
Но чтобы до конца любила я,
Пусть мой любимый, в ком вся жизнь моя,
Один, кто заставлял меня смеяться,
По нем вздахать, слезами обливаться,
Почувствует в душе, в костях, в крови
Такой же, как и я, огонь любви.
А тяготы Амура легче вдвое,
Когда их делит кто-нибудь с тобою.
Вернуться к началу Перейти вниз
http://fleur-de-lis.forumei.org
Спонсируемый контент




СообщениеТема: Re: Луиза Шарли–Лабе   

Вернуться к началу Перейти вниз
 
Луиза Шарли–Лабе
Предыдущая тема Следующая тема Вернуться к началу 
Страница 1 из 1

Права доступа к этому форуму:Вы не можете отвечать на сообщения
Литературная ролевая игра Лилии и дрозды :: Город мастеров :: Библиотека :: Читальный зал :: Литература-
Перейти: